Главная » 2015 » Февраль » 1 » 19 ноября родился Юрий Николаевич Михайлик (второе годовое кольцо)
14:09
19 ноября родился Юрий Николаевич Михайлик (второе годовое кольцо)
19 ноября родился Юрий Николаевич Михайлик (род. 19 ноября 1939, Ушумун, ныне Магдагачинский район Амурской области) — русский поэт, прозаик. Составитель антологии неофициальной одесской поэзии «Вольный город» (Одесса, 1991) и сборника стихов одесских поэтов «Глаголы настоящего времени» (Киев, 2013). С 1993 года живет в Австралии, в Сиднее.
Виктор Лошак - одесский, а затем российский журналист, бывший главный редактор журнала «Огонёк», писал:
Дружбу с Михайликом я всегда считал и считаю счастьем.
В городе неплохого словарного запаса — Одессе он, безусловно, был первым поэтом. Казалось, он был им тут всегда: когда учился на местном филфаке, когда работал в экспедиции на Севере, когда попробовал себя моряком, когда был журналистом...
Его славе будто помогало огромное количество официальных поэтов — героев районных праздников поэзии, перьев областного масштаба.
Он же всегда был истинным героем этого города —
его поэзия была другой, настоящей.… У него всегда было много Одессы и много моря: тельники, шаланды, обрыв, гудки пароходов...
Одесса трудно принимает людей серьезных, а Михайлик был серьезным человеком. Он не общался на птичьем языке шуток, — может быть, потому, что мы, шутники, казались ему поверхностными?
Сейчас, когда я перечитываю Юрины ранние и зрелые сегодняшние стихи, я понимаю еще одну причину серьезности: есть люди, которые с физической болью ощущают уходящее время.
Стихотворения Юрия Михайлика:
 
Письмо
 
Ты спрашиваешь - как дела?
Дела пошли на лад.
Когда они туда придут,
я буду очень рад,
поскольку помню времена,
когда мои дела,
худы, бледны, нехороши,
стояли у стола.
Они толкались и дрались
чумазою толпой,
и я, как будущих орлов,
кормил их сам собой.
Теперь я с гордостью гляжу
как важно - там и тут -
уже отдельно от меня
дела мои идут.
Когда они придут на лад
и станут жить в ладу,
волнуясь, радуясь, спеша,
я в гости к ним пойду.
Они посмотрят на меня
и спросят: кто такой,
вот этот странный человек,
и лысый, и седой?
И я вернусь к себе домой,
усядусь у стола,
и напишу тебе письмо,
отвечу - как дела.
 
***
Опять кричат ночные поезда,
Опять зовут в иные города.
Беда не то, что молодость уходит,
А то, что не уходит, — вот беда.
И ты все тот же — заполночь писать,
И ты все тот же — выпить и сплясать,
Потом приходит очень юный доктор
И будет целый день тебя спасать.
Все кажется, что ты глядишь в рассвет,
А это свет глядит тебе вослед,
И девушки приходят за советом,
Не за сонетом, друг мой, вовсе нет.
Ночной вокзал, мальчишеская дрожь,
Весь мир еще таинственно хорош,
Уже пора готовиться к ответам,
А ты еще вопросы задаешь.
 
* * *
Эпоха уходит как поезд –
гремит и дымится.
И в окнах, как в рамах, по пояс
плывут очевидцы,
петлицами, лицами рдея
шинельного кроя, –
плывут – уплывают злодеи,
страдальцы, герои.
 
И все ликованья, рыданья
за три поколенья
отправились в область преданья,
затменья, забвенья.
И все заблужденья, исканья,
победы, невзгоды, –
в беззвучье, во тьму тараканью,
в бесследную воду.
 
Что ж делать – на скудном подзоле,
на спуске, на склоне,
качались мы в общем позоре,
как в общем вагоне,
в том медленном, грязном, проклятом,
в бреду, в суматохе,
в пятьсот-развесёлом, в двадцатом, –
в ушедшей эпохе.
 
Но в узком вокзальном ущелье
гудит вслед за нами
презренья, прощанья, прощенья
угрюмое пламя…
Ещё б ему стыками хлопать,
навёрстывать скорость,
и сеять над рельсами копоть,
и темень, и морось…
 
* * *
Он молвил с болью и любовью:
- Теперь вы больше не рабы,
и вправе требовать любое
у трижды проклятой судьбы.
Тогда и встали мы, шалея
от дикой дерзости своей,
просить обноски потеплее
и господина подобрей.
 
* * *
Всемогущ, вездесущ и всеведущ,
он ушедшим по снежному следу
дал надежду, а силы не дал.
И всходило над тундрой светило,
и рассеянным оком следило -
это он в микроскоп наблюдал.
Подходил стариковской походкой,
протирал свою линзу бархоткой,
потому что мутнело стекло.
Там, внизу, забелённые снегом,
эти рты, обращённые к небу,
всё ещё выдыхали тепло.
 
* * *
Позабытые поэты
как сгоревшие кометы -
нет ни света, ни следа.
Свет недолог, след нестоек,
вспомнит разве что историк -
кто там, что там и когда.
Краткий промельк, вспышка света,
слабым голосом пропета
жизнь, прочтённая с листа.
Как стремительна орбита -
дерзость, молодость, обида,
гордость, горечь, пустота.
Позабытые поэты
ни изданий, ни портретов,
ни простых, ни круглых дат,
ни усадеб, ни музеев,
ни речей, ни ротозеев, -
и никто не виноват.
Но когда-то там, далёко,
в черном холоде полёта
тот, кто сгинул и пропал,
до того, как пал и сгинул,
в чуждый космос строчку кинул,
огненную, как запал.
И навек осталось тайной,
где упал огонь случайный,
содрогаясь и лучась?
Что за связь меж этим словом
и рождением Сверхновой,
той, что светит и сейчас?
 
* * *
Когда б ты мог родиться заново
на сколько там осталось дней…
И море пред тобой — Тасманово,
и город за спиной — Сидней.
И неба дымчатая патина
Случайная в твоей судьбе,
И нет земли доброжелательней
И снисходительней к тебе.
Когда б ты мог в иной гармонии,
в ином краю, в чужом раю,
коротким поводком иронии
удерживая жизнь свою,
весенним утром — здешней осенью —
завидя парус за окном,
не приставать к нему с расспросами —
что кинул он в краю родном.
 
* * *
А я надеялся на чудо,
на то, что я тебя забуду,
на то, что есть предел и срок.
Я без тебя летал и плавал,
Стихи писал, шутил и плакал,
А позабыть никак не мог.
 
Я жил, как все. И в долгом беге
ушли из памяти ночлеги,
событья, встречи, города.
Имён не помнил, путал даты,
но ты, какой была когда-то,
не уходила никуда.
 
Ну, что мне проку в этой боли?
Не существует нас с тобою,
а просто на закате дня
есть я – другой, есть ты – иная,
какой не помню и не знаю,
не помнящая про меня.
 
И всё же ты ко мне вернёшься,
когда тревожно обернёшься,
вдруг ощутив, что гаснет свет
в той нескончаемой аллее,
где два счастливых дуралея
бегут друг к другу столько лет.
 
* * *
По белой, по режущей кромке залива
прошел осторожно меж битого льда
безлюдный буксир под названьем "Счастливый”.
Зачем их, счастливых, пускают сюда?
 
Как будто бы чьим-то властительным взглядом
на этих продрогших, сошедших с ума
мы тоже допущены в некий порядок,
где берег, как берег, зима, как зима,
 
где склоны расчерчены черным и белым,
где море недвижно, а небо темно,
и наше присутствие в этих пределах
хотя и сомнительно, но учтено.
 
Пред этим морозным и грозным покоем,
под темной небесной отвесной стеной
всего-то и счастья — коснуться рукою
своей ледяною твоей ледяной.
 
* * *
Над берегом морским осенний день сломался,
но несколько часов он был еще хорош
в той дымке голубой из чудного романса,
где лжи ни капли нет и правды ни на грош.
 
Известны все дела, да спутаны причины,
отчетливы следы, да смутны голоса.
И в дымке голубой почти неразличима
меж небом и водой прямая полоса.
 
Пока еще тепло – сиди, гляди и грейся.
Порадуйся сейчас – не жалуйся потом.
На берегу морском под одиноким рельсом,
черт знает для чего вколоченным в бетон.
 
Вот ветер облака старательно листает,
откинет, прочитав, погонит за моря.
Что в дымке голубой колеблется и тает?
Вгляжусь когда-нибудь – а это жизнь моя.
 
* * *
                  Времена не выбирают.
                  В них живут и умирают.
                        А. Кушнер
Ах, как сладко выбирать -
где придется умирать.
То ли там, от ностальгии -
задыхаясь и дрожа.
То ль от здешней хирургии -
от кастета и ножа.
На излёте глупой жизни
этот выбор все трудней:
там - от нежности к отчизне,
здесь - от ненависти к ней.
 
* * *
А сотворение чудес - совсем простое дело.
Беду руками разведу, улыбкой исцелю.
Вот видишь - солнышко взошло, вот видишь - потеплело,
не говоря уже о том, что я тебя люблю.
Вот на лету в морском порту сшибаются буксиры,
носами тычутся в борта большому кораблю.
И столько неба в вышине, и столько моря в мире,
не говоря уже о том, что я тебя люблю.
Да только этих тополей с весеннею листвою
уже хватило б нам с тобой, чтоб выжить, не скорбя.
Одной травы и синевы - на десять бед с лихвою,
не говоря уже о том, что я люблю тебя.
Пока над нами облака проходят островами,
пока их красит в темный цвет багровая заря,
еще для счастья на земле немало оснований,
не говоря уже о том... Нет-нет, не говоря.
 
* * *
Звездопад. Пора метеоритов.
Брызги от потока Леонид.
Яблоки созрели на орбитах -
чиркнет в чёрном небе и сгорит.
Стоит ли загадывать желанья
малым каплям звёздного дождя,
навсегда прощаясь с мирозданьем,
падая, сгорая, уходя.
В эту ночь южнее Перекопа
ты, почти не целясь, наведёшь
ледяное дуло телескопа
под косой трассирующий дождь.
Загадай желание, астроном,
отпусти гашетку, звездочёт,
счёта нет ни звёздам, ни патронам,
выстрел грянет - сердце упадёт.
 
Памяти Ксаны Добролюбской
 
Назад, во времена, когда она, грассируя,
кричит тебе: привет! — распахивая дверь
и возникая в ней — не то чтобы красивая —
сияющая вся, как некому теперь.
Там, за ее спиной, слоистый дым нетающий,
лабораторный спирт, разбавленный на треть,
странноприимный дом, прибежище, пристанище,
как некуда потом, как некуда и впредь.
Там, за ее спиной, пророчащих и спорящих,
хохочущих в дыму, в единственному дому
слетевшихся на свет полуночное сборище,
как больше никогда, как больше ни к кому.
Останется лишь то, что навсегда отнимется,
не сбудется лишь то, что всем нам поделом.
Ей умирать одной — она была любимицей.
Ей замерзать во тьме — она была теплом.
Никто не знает дня, покуда счетчик щелкает,
но если вправду есть дверь, за которой свет, —
там девочка стоит с мальчишескою челкою
и, рассыпая «р», кричит тебе: привет!
 
Музыка
 
Припоминаю пустяки,
детали, мелкие штрихи -
твою улыбку, сгиб руки -
всё память собирала.
Мы были молоды тогда,
мы торопились - а куда?
Катился сумрак по садам
и музыка играла.
 
Что это было? Примитив,
танцулька, пёстренький мотив,
что тридцать раз на дню летит
вдоль каждого квартала,
не замечая ничего,
не означая ничего -
случайных звуков торжество.
Но музыка играла.
 
А я такси не заказал,
И свитер в сумку не влезал.
Мы торопились на вокзал,
Мы ехали с тобою,
а по садам крутили вальс,
гремела музыка для нас.
И как попали в этот джаз
Печальные гобои?
 
Но вот послушай, помолчи -
сейчас вступают скрипачи,
уже торжественно звучит
подобие хорала.
Сентябрь, пригород, углы
да известковые стволы
озябших яблонек белы:
И музыка играла...
 
Наверно всё-таки не зря
в последних числах сентября,
в последнем блеске янтаря
так вольно и просторно
волна всходила на песок,
был странен берег и высок,
и ударяла мне в висок
далёкая валторна.
 
Наверно посреди забот,
работ, напраздничных суббот,
из года в год, из года в год -
забытый и притихший -
он собирался по ночам,
оркестр, он пьесу изучал,
не прекращая ни на час
всегдашних репетиций.
 
Танцулька? Дачный шлягерок?
Распев мелодии широк,
вступают в свой урочный срок
серебряные трубы.
И снова пауза. И вот
Скрипач наотмашь проведёт
смычком по струнам. И фагот
опять пойдёт на убыль.
 
Играла музыка всерьёз.
Трамвай случайный ноту нёс,
и самолётик наискось
пиликал между ливней.
А замолкала - и тогда
заполоняла города
молчаньем птиц на проводах
высоковольтных линий.
 
Всё правильно. В любом году
сквозь бестолочь и ерунду,
сквозь распоследнюю беду
оркестр начнёт сначала,
чтоб где-то посреди судьбы
светились белые сады
и плавал горьковатый дым.
И музыка играла.
 
**
Млечный Путь. И в поисках ночлега
Век из века тащится телега.
Притяжение и отторженье –
Лучший принцип для передвиженья.
По обломкам рухнувших империй,
Через гравий вер и суеверий –
Колеса дробящее круженье –
Отторжение и притяженье.
Это было болью и любовью,
Нашей стариной и нашей новью
На камнях Египта или Рима…
Все теперь без нас. Отдельно. Мимо.
Ибо нам разрешено судьбою
Только то, что можно взять с собою,
И от Вавилона до Гранады
Виноватых нам искать не надо.
Граждане цыганские евреи,
Мы играли в этой лотерее,
Мы галдели в этом балагане,
Граждане еврейские цыгане.
Странники, изгнанники, бродяги…
Ямы, рвы, канавы и овраги…
И повсюду нам принадлежали
Только те, кто в этих рвах лежали.
По золе Варшавы, сквозь руины,
Через смертный морок Украины, –
Только то, что можно взять с собою.
Что там – кроме нежности и боли?
Что там – кроме памяти и муки –
В узелковых письменах разлуки?
Притяжение и отторженье –
Мировая формула движенья.
Было болью. Остывало былью.
Звездной солью. И подзвездной пылью.
Альтаир, Арктур, Капелла, Вега –
Век из века в поисках ночлега.
Грозный гул. Кибитка кочевая.
…Блеск костра меж звезд опознавая…
 
Биография
Вырос в Одессе. Окончил филологический факультет Одесского университета (1961), работал в местных газетах.
Стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Юность», «Звезда», «Огонек», «Радуга» (Киев), «Дерибасовская-Ришельевская», «Артикль» и других изданиях.
Автор 12 книг стихов и 5 книг прозы.
С 1964 по 1975 годы под руководством Михайлика работала литстудия при Дворце студентов. Среди «её» имён — А.Бейдерман, Б.Владимирский, И.Розов, Я.Топоровский, О.Скибина, А.Цветков, Л.Заславский, Г.Гордон. Позднее — Б.Херсонский, Б.Вайн, В.Зеликовский, Т.Пахомова, М.Малеев, А.Гланц и др.
В 1980-е годы вел литературную студию «Круг», в которую входили неофициальные одесские поэты и прозаики Бальмина, Рита Дмитриевна; Верникова, Белла Львовна; Гланц, Анатолий Франкович; Ильницкая, Ольга Сергеевна; Лукаш, Павел; Мартынова Татьяна; Межурицкий, Петр; Четвертков, Сергей; Ярмолинец, Вадим, Бодылев Валерий, Kaминский Илья, Саша Штрайхер, Галушко Андрей, Юхимов Валерий, Гойхман Сусанна и Феликс, Сон Анна, Томашевский Олег, Дризо Владимир и др.
Белла Верникова о феномене одесской неподцензурной литературы 1970-80-х годов в журнале "Другие берега" (Италия, август 2007):
«Именно эта студия помогла многим одаренным людям в нашем городе в глухие 80-е годы обрести уверенность в своих силах, продолжать писать так, как ты считаешь нужным, пусть "в стол", но не чувствуя себя при этом человеком подполья со всеми его разрушительными комплексами. Из года в год собирались по пятницам непризнанные поэты и прозаики, кто-то уходил, приходили другие, читали друг другу только что написанные тексты, радовались удачам, без обиняков критиковали слабые вещи, говорили о литературе, о жизни. Суть происходившего здесь хорошо передает цитата из статьи немецкого философа Гадамера "Философия и литература":
"В действительности критика сводится не столько к различению хорошего и плохого в произведении искусства, сколько к тому, чтобы отличить удавшееся произведение от неудавшегося, и уж тем более от заведомой халтуры".
Замечательным итогом этого десятилетия, невозможным ранее, но и не очень доступным сегодня, стало издание в "Маяке" сборника стихов авторов "Круга". Сборник называется "Вольный город" и свидетельствует о том, что художественный феномен Одессы — не только красивая легенда, но и реальная действительность". 
Прикрепления: Картинка 1
Категория: "Наши умные мысли" | Просмотров: 1336 | Добавил: Мария | Теги: Юрий Михайлик, поэзия | Рейтинг: 5.0/3
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]